Лидеры

Всё сколько не смотрю эту тему, а понять нагромождения столь обильного количества букв не могу. По мне КПД этой информации нулевой.. Что касаемо основной темы, то увы ниточка основной мысли здесь давно потеряна в нагромождении хвост знает чего.. даже читать не буду всё это текстовое. Не хочу, что бы у меня болела голова на следующий день, от столь бесполезной информации.

Inquisitor У него не осталось ничего. Когда-то, в ставшей столь далекой, почти забытой, молодости жить было хорошо и просто. Его мир был солнечным, сияющим, зеленым, с высокими горными хребтами, огромными озерами в тенистых долинах, синей чашей неба над головой и горячими песчаными пляжами, на которых было столь уютно и тепло валяться летом. Его мир пах жизнью. И лесом. И водой. И студеным ветром, который, бывало, дул с востока, со стороны ледника. Весной и летом в воздухе разливались волнующие ароматы полевых цветов и влажной земли, предвестники ярких и прозрачных дней, пронизанных лишь птичьими трелями, да шорохом и звоном сочной листвы древесных крон. Он плохо помнил детство, слишком безудержным, веселым и беззаботным оно было на фоне прожитых лет. Оно представлялось ему собранием ярких образов, картин, заботливо сохраненных в памяти букетов грез: ярких цветов, сияющих эмоций и смеющихся звуков. Там было хорошо, вот главное, что он знал наверняка о своем детстве. Потом его забрали. Родные и близкие сделали вид, что им все равно. Это было странно. Но то, что последовало за этим, было еще странней. Его забрали в одну из школ при ордене Терний. Первое время его существование в ней казалась ирреальным: слишком просто там причинялась боль, слишком мало стоила жизнь, слишком легко исполнялись самые отвратительные и низкие желания тех, кто обладал властью. А власть в промерзших коридорах башен Изломанных Небес давало только Искусство. Чаще всего это была власть творить зло. Которое злом никто и никогда не осмеливался называть – за это можно было тут же получить от пяти до шестнадцати ударов нейроплетью, а иногда и полную сферу режущей кислоты. Последнюю наставники использовали не часто – тратиться на реабилитацию изъеденного кислотой куска плоти никому не хотелось. Несмотря на это, он старался помнить о зле. Том самом, о котором было запрещено говорить не только вслух, но даже используя мыслеречь. С годами память все чаще его подводила – в соответствии со стремительно растущей силой, росли и его амбиции, менялись взгляды на мир и ближайшее окружение. Наставники уже не казались средоточием зла, бьющиеся в агонии чешуйчатые тела учеников, на которых пузырилась и шипела сильная алхимическая кислота, почти стерлись из памяти вместе с кошмарами, которые мучили его в детстве. Он по-другому взглянул на мир, впервые посмотрев на него сквозь призму Искусства и той власти, которую оно обещало. Миру сильно не понравился этот взгляд. Застывшие, льдисто-голубые глаза бывшего аколита ордена Терний лишь насмешливо блеснули в ответ. Он получил сан чернокнижника и покинул заснеженные черные башни лишь через одиннадцать лет после того, как впервые, еще несмышленым детенышем, очнулся в их подземных темницах. Порывы ледяного ветра трепали его белоснежную гриву, снежинки падали и скользили по чешуе цвета чистого серебра, не тая, ибо он не давал им не капли тепла собственного тела. Он научился беречь своё тепло, ревниво оберегая его ото всех и всего, что могло бы нуждаться в нем. На другом конце континента – во владениях сумрачных, всегда тихих и словно погруженных в себя техномантов его уже ждал звездный корабль… Прошли годы. Годы, полные тьмы. Он достиг высот в своем деле – почти сразу же после его дебютного выступления на сцене бойни на планете Турмарин, восьмого сектора безымянной галактики мира Шосса, молодым чернокнижником заинтересовалась Инквизиция. Не прошло и года, как он был принять в Орден в качестве адепта. Обучение отняло годы молодости, практика выжгла остатки души юного и беззаботного создания, каким он был когда-то много-много лет назад, в своем девственно-чистом мире, солнечном, сияющем, зеленом… Потерянные годы вечной молодости не значили для имперского инквизитора ничего. Душа уже давно была не нужна. Он был следователем, судьей и палачом. Его боялись и презирали везде, во всех мирах, до которых уже успела дотянуться когтистая лапа Империи, и даже во многих далеко за её пределами… Все, чего касался его взгляд содрогалось, болезненно корчилось, предчувствуя свой конец. В его потемневших от времени и причиненных страданий очах не осталось ни единой живой искорки – в них отражалось лишь то, что должно, а вернее сказать – ничего. Теперь его взгляд был устремлен к смерти и она, вопреки ожиданиям, не дрогнула и не отступила от своей жертвы. Холодный зачарованный металл казался нестерпимо горячим, когда его остро заточенные края на каждом вздохе касались внутренних органов поверженного инквизитора. Каждый вздох приносил невероятную боль, но с физической болью он научился справляться еще давно – в детстве, проведенном в черных башнях ордена Терний. Он попытался закричать, вложив в этот звук всю боль и тоску, что терзали пропускающее удары сердце. Душевная боль – впервые за годы, а возможно, что и века, коснулась его, стискивая сердце умирающего в своей когтистой лапе и лишая покоя даже в смертный час. Вместо крика раздалось хриплое бульканье крови, постепенно заполнявшей пасть. Он был готов умереть, но, не смотря на дикую боль, не слишком торопился. Он жил. В глазах стоящего над ним серого дракона застыла мука. Его длинные, изящные пальцы с подрезанными особым образом когтями, хорошо приспособленные к работе с тонкими механизмами, подрагивали в нерешительности. Несколько раз он словно порывался извлечь острый чуть изогнутый коготь-клинок из тела своего страдающего противника, но по неведомой причине тут же останавливался, один раз даже отступил на шаг. Серый техномант не мог видеть лица своего несостоявшегося убийцы. Таковы были правила Экзекуции: на обширной арене всегда собиралась толпа местных, чтобы посмотреть, как скрытый особым маскирующим заклятьем представитель аристократии разделается с очередной жертвой. Сегодняшний день стал исключением из правил. Первым, за всю историю этого древнего мира. Глаза инквизитора – единственное, что было доступно взору его убийцы, глядящего на распластавшийся перед ним серый безликий призрак, стали тухнуть. Время уходило… Но он жил. За день до экзекуции серебряный инквизитор стоял у мерцающих в свете лун прутьев клетки, прислонившись к ним мордой, всем телом налегая на сияющий металл. Пряди белоснежной гривы падали на глаза, неотрывно следящие за заключенным техномантом. Инквизитор ловил его взгляд – безрезультатно. Пытался запомнить – вырезать в памяти каждую черточку, каждый мелкий изъян и общую гармоничную красоту узкой морды дракона, его светло-золотых глаз, узких, чуть изогнутых серебристых рогов, тонкий шрам у самого основания шеи… Его тело вновь сильнее вжалось в заколдованный металл прутьев. Он понимал, что может освободить его… Прямо сейчас прошептать заклятья, которые разрушат путы, разрушат чары, разрушат весь этот древний город, если понадобится… Но тогда у серого техноманта больше не станет жизни. А у него – имперского инквизитора – её нет и так. Он не может его защитить никак, кроме… Серый самец поднял глаза. Среди целого моря отчаяния в них, почти незаметным огоньком, мелькнула нежность. Серебряный отстранился от прутьев решетки. Он ведь предупреждал, он хранил этого глупца, спасая от глаз и ушей Ордена… Он был почти уверен, что нашел, наконец-то нашел того, кто сможет оживить его душу, кто своей духовной, нравственной чистотой спасет его, вернет к жизни… Он вернул. Теперь серебряный жил. Но жизнь стремительно покидала его тело. Дракон умирал. Не так уж и просто было изобразить честный поединок с созданием, никогда не сражавшимся на смерть. Но он смог. Он смог мастерски пропустить смертельный удар, ни на секунду не задумавшись о последствиях. Тогда, в подземной тюрьме Ордена, он еще долго смотрел в глаза серого. А потом отвернулся. - Я ухожу. Мне жаль. Серебристая лента – клановый знак, который лунные птицы носили на хвосте, словно случайно упала на холодные серые плиты пола. Её поднял налетевший порыв ветра, пришедший из неоткуда, инквизитор ощутил его перепонками сложенных крыльев. Чудесным образом полоска ткани оказалась за колдовскими прутьями клетки. - Постой! Ты потерял… Жизнь покинула высокочтимого имперского инквизитора Эсайру’Тэ Мойара, уважаемого чернокнижника третьей ступени посвящения, талантливого тактика и прославленного воина, полноправного владельца четырех планетарных систем в трех различных мирах, населенных бесчисленными легионами верных слуг и покорных рабов. Еретик, убивший его в честном бою, по закону Империи был освобожден. Через три дня безликий раб-человек, преклонив колени перед драконом, смиренно протянул ему невзрачный клочок пергамента. Это было письмо, написанное в спешке, адресованное лично ему. Автор – Эсайру’Тэ Мойара, сообщал, что по старой дружбе оставляет в пользование Доррэйну Мэйнсил, техноманту первой ступени посвящения, бывшему еретику, приговоренного к казни за инакомыслие и подстрекательство к мятежу, большую часть своего имущества, пока он, имперский инквизитор, будет находиться в долгом путешествии, подробности которого не подлежат разглашению. Спустя два месяца из мира Орро, с безымянной планеты стартовал звездный корабль, название которого никто не запомнил. Его единственный молчаливый и задумчивый пассажир сжимал в тонких пальцах с подрезанными особым образом когтями серебристую ленту. Он хотел найти её владельца и верил в то, что сможет отыскать. Он хотел сообщить, что жив, сказать, что поступил глупо, когда не послушал советов, но действовал от всего сердца и не откажется от своих убеждений – он же видит, что Империя – это зло, что в ней любой свет так или иначе будет сокрушен волей тьмы, что здесь нет правых и виноватых, есть только сильные, потерявшие контроль над своими желаниями, опьяненные могуществом и их рабы, забывшие о воли к жизни, о желании бороться, лишенные последних капель уважения к себе… Он верил, что сможет найти, потому что любил. И всю жизнь боролся со злом, а не только помнил о его существовании. И он искал.